* * * * *
Этим ранним утром на город выпал снег. Он опускался на землю, засыпая осеннюю грязь и равнодушные крыши домов. Торопливые прохожие горбились и прятали под зонтами свои заспанные тела, оставляя позади темные слякотные следы. А снег все валил и валил миллионами огромных крылатых хлопьев, которые, злорадствуя, забирались под напрасно поднятые воротники, налипали на стекла очков и заставляли прибавлять шагу.
Только один человек в нелепой шляпе не спешил спастись от насморка. Он шел, ступая прямо по лужам и переходил дороги на красный свет. Усталый и промокший Фил. На самом деле Фил уже давно был мертв и старался не смотреть по сторонам, ибо не видел смерти ужасней, чем жалкое осеннее умирание от потерянной любви. Он не помнил точную дату своей смерти, помнил только, что Заинька оделась и ушла. Ушла, ступив быстрой ногой на лепестки нежно-желтых хризантем. Ушла, смахнув со стола взметнувшимся красным платьем звякнувший бокал. Ушла, унеся с собой два зеленоватых озера в глазах и пачку "Опала" в кармане. С тех пор Фил куда-то шел, шел, путая серое небо с серым городом, натыкался то на то, то на другое, и все бежал какой-то окривевший конь с Филом-седоком на рельефной спине, заворачивая все время в сторону, в сторону, создавая аренную замкнутость в цирке мокрого и ветреного бытия.
А Заинька и раньше хотела куда-то уехать, маясь болезнью стремительного бега навстречу чуду, которое можно потрогать руками. Фил, бывало, думал, что какое это глупое занятие - всю жизнь бежать к призрачному, не случившемуся настоящему, скользящему где-то вдали в своих ярких одеждах. Вот протягиваешь к нему руки и не можешь ни догнать, ни дотронуться, потому что это всего лишь странное, бестелесное отражение того, что давно уже у тебя в рукаве. Но Заинька все же уехала, не в силах остановить этого бега, и теперь пропадает в своих железнодорожных далях, свесив красивую ногу с верхней полки.
Как-то незаметно получилось, что вот теперь и сам Фил страдал болезнью вокзалов, с той только разницей, что он убегал, и часто можно было видеть на какого-то усталого человека, провожающего поезда с самим собой. Что может быть печальней мокрой человеческой фигуры в безнадежном квадрате вокзального окна... Как это странно - быть в таком шевелящемся месте, и , не сумев удержать шумное внешнее
, слушать внутреннюю смирную, погасшую тишину - тишину забытой музыкантом флейты, что еще недавно была так игрива и весела, терзаемая длинными ловкими пальцами, а теперь оставлена на столе, предпочтенная более вещественным забавам.Вот и сейчас стоял Фил, глядя на бегущие поезда. Но кто-то цепкий, проклюнувшийся внутри, уже требовал еды и каких-то ответов. А какие могут быть ответы, когда все путается в его голове. " зачем я не уехал? Я опять не уехал..." Хотя смутно понимал Фил, что Заиньку уже не догнать, что она давно уже скребет своими цепкими ногтями лысину какому-нибудь мужественному поганцу. Все стало теряться в сыром тумане: и сонный исчезающий поезд с образом предполагаемой Заиньки в последнем вагоне, и заснеженный вокзал, и не залатанное небо. В толпе мелькнула Заинькина фигура в коротком пальто, и Фил, боясь ослабеть перед этой волнующей галлюцинацией, пошел скорей по обломкам разбитого ее руками пространства.
Фил шел еще долго, безучастный с теплым магазинам и холодным каплям на спине, пока не споткнулся о развязавшийся шнурок. Фил поднял мокрое тоскливое лицо и огляделся в поисках лавочки, но увидел только молоденькую вишню и засмотрелся на нее. Ее худое опустошенное тело горбилось, продуваемое осенним ветром, не было ни единого листика Ни единого упоминания о том сладком, темно-красном с косточкой посерединке, что было летом. Только ветки, отягощенные снегом, тихо клонились вниз. Тогда Фил подумал, что если сесть на лавочку и сидеть долго-долго, то его в конце концов засыплет снег. Засыплет его мысли, засыплет его чувства, медленно делая сугроб на том заветном местечке в сердце, где хранится родное и теплое, которое так страшно забыть и так странно вспоминать. Его уже не найдут под снегом. Придет Заинька и пнет его ногой с дивным французским каблуком
.Думал, думал вот так Фил, и вдруг ему сильно-сильно захотелось теплого, захотелось прижаться к кому-нибудь, прижаться и плакать, как плачут забытые дети. И стоял бледный Фил, давясь подступающими слезами в поисках жизненно необходимого куска тепла, но не видел ничего, кроме каменной девы, русаки, мокнущей во всем этом полузимнем великолепии.
Боже, да она смотрит! Снег падал на ее острое лицо и таял на губах. Она не улыбалась с надеждой увлечь в мутные глубокие воды, а смотрела прямо на Фила серьезно и трогательно, как дети смотрят на провинившегося взрослого. Бледнела дрожащая щека... Какой-то жестокий художник посадил ее здесь, на растерзание северным ветрам, а сам ушел, растворился с уюте теплых мастерских. А ведь что ей , такой маленькой и открытой, стоит замерзнуть в этом равнодушии природы? Вдруг она, эта бедняка, тоже любит своего кудрявого принца из другого уголка парка, а он где-то там плачет и бессильно тянет окаменевшие руки, чтобы просто подышать ей на ладони? Крылатый Фил, весь, как есть, с развязанным шнурком и съехавшей шляпой, в стремительном полете сдернул с себя пальто и бережно укрыл замерзающую девчонку, чувствуя, как возвращается потерянное и оттаивает замерзшее в большой и нелепой скульптуре его, Филовой, души. Так вот о чем учил Великий Мастер Грин, вот что нужно было делать с САМОГО НАЧАЛА! Фил и не знал, что таким теплым и благодарным бывает мир, если просто пожалеть. Вот хотя бы ее.
Запоздалым кленовым листом швырнула осень последний поцелуй. Из какой-то небесной дырки тихо, как в рождество, падал снег, а под снегом так и стояли замерзший Фил и влюбленная каменная дева в человеческом пальто.