Здесь он жил уже давно, и уже ноги сами несли его в путь, но что-то держало, какое-то странное житейское спокойствие обрел он в свернутой, как спящая кошка деревушке из семи дворов. Какая удивительная полнота - ничего не искать, но найти, ничего не желать, но получить. Когда-то однажды он ушел из монастыря и больше уж нигде не останавливался, но его волосы не потускнели от серой дорожной пыли, а тело не нуждалось в посохе. Строен и светловолос, он был красив, этот монах.

  Ему было имя Кирилл, но мало кто звал его так. Отстраненность от людей так и не закрепила за ним имени. Останавливаясь только на ночлег или живя целый месяц, он так и оставался для всех просто монахом - монахом без имени и кельи.

  Тихая ночь наводит на раздумья, и Кирилл поднимался на Вьюнову гору, чтобы поговорить с Богом и с самим собой. Еще издали он заметил темный, неподвижный, но живой силуэт -будто человек сидит неподвижно на камне и, вскинув большую круглую голову неотрывно смотрит в небо.

  Кирилл подошел ближе, близко, совсем близко, так, что хруст камешков и сухих веток под его босыми ногами должен был разбудить человека. но силуэт не изменился, не смазал строгого контура переменой позы, только на вдохе сказал - " А, это ты, монах..."

  - Что ты делаешь здесь так поздно, Федот?

  Молодой ветер ласкал легкими пальцами клевер и нежно-розовый вьюн. Мелькнула большекрылая ночная бабочка и тут же скрылась во влажной мяте.

  - Я хотел бы себе луну, монах.

  Кирилл присел рядом на траву и улыбнулся - его щекотал побег - случайный детеныш какого-то растения, он попал между мизинцем и безымянным пальцем на ноге и тер там листьями.

  - Зачем тебе луна, Федот?

  - Не знаю, монах.

  Федот вздохнул и, подперев щеку своей длинной рукой, снова застыл, только губы его шевелились, издавая протяжные звуки. Он как будто пел, как поют часто задумчивые люди - внутренним пением, прорывающимся наружу непонятными сиплыми звуками.

  - Никто не может дать ее тебе. Ведь и реки нельзя пустить вспять, и хлеб...

  - Я не о хлебе, монах - вскрикнул Федот, весь подавшись вперед, как бегущая птица.

  - Я не о хлебе - повторил он тише и сжался в большое и тоскливое. Он бы и заскулил, но вздрогнули заросли мяты, неожиданно выставив пятнистую и глупую морду щенка.

  А собачонка села, затащила заднюю лапу за голову и стала чесаться.

  - Луну, Федот?

  Кирилл посмотрел не ее желтое, выпуклое тело.

- Но если ты возьмешь ее, то ночью будет темно. Разбойникам будет легко красть, а пастух отобьет свои ноги о камни.

  -Нет, нет, монах, Бог с тобой, пусть светит для всех, но пусть это будет МОЯ луна.

  - Зачем?

  - Мне будет приятно, а в доме будет светлей.

  Федот потрогал горбинку на большом, морщинистом носу, словно проверяя на месте ли она, и вдруг снова вскинул голову к небу, широко раскрыл огромные глаза и застыл так же, как тогда, увиденный поднимающимся Кириллом. Умолкла, застыла Вьюнова гора, только где-то в лесу, за рекой тяжко ухнул филин, и ветер так и этак прибирал Федотовы поседевшие волосы, усердно стараясь затушевать пугающую неподвижность лица, чуть смягченную призрачной, нездешней улыбкой. И Кириллу, сидящему в двух шагах от него казалось, что вот он потянется сейчас к Федоту, чтоб потормошить вздернутое плечо, ан нету Федота, рука повисла в ровной и глухой пустоте. Он потер влажные ладони о колени, мучительно соображая.

  - Эй, Федот, слышишь?

  - А ?- Федот вздрогнул, ожил.

  - Тогда пойди и выкупи ее, Федот, дай денег Агрипе, Анне, Илье, дай Марфе, она одна, а у нее пятеро детей, вот и будет твоя луна.

  - Я беден, монах, а Марфе я и без того даю.

  - Вот, возьми, возьми, Федот! Вот, смотри какой он, смотри же какой он, - Кирилл подкинул собачонку вверх, как мать свое дитя, - накорми его, Федот и согрей, и ты увидишь, как светло станет в твоем доме. Луна холодная, Федот, а он теплый, он теплый, Федот, возьми, потрогай!

  Кирилл медленно опустил собаку на землю, и сам весь опустился, поник, сделавшись на голову ниже, прижатый глубоким, синим взглядом.

  Федот взял свой мешок, встал с камня, пошел было, но тут повернулся, улыбнулся медленно, деревянно, и вдруг сильно и неловко сгреб щенка в свои длинные руки, зарылся лицом в его колючую, пахнущую шерсть и побрел вниз с горы...