На улице идет снег, солнце, некогда большое и яркое, чуть светится бледным, размытым пятном под пеленой серых и сырых облаков. Сквозь паутину сплетенных ветвей видны старые дома. Там, свернувшись клубком, лежит пес, который ужасно любит помечтать и поразмыслить над жизнью. Сейчас у него тихонько вздрагивают задние лапы и он что-то еле слышно бурчит себе под нос. Но ошибается тот, кто думает, что во сне он гонится за кошкой. На самом деле старик не спит, а что-то рассказывает или просто думает в слух. Ему как и всем старикам хочется поболтать, и какая разница с кем? О чем это он?
"Да, старый я, дряхлый и обессиленный, шерсть потерлась, а кое-где уже вылезла и последние несколько зим мне ужасно холодно. Сейчас, правда, лучше, потому что когда снежок падает, всегда приятно. Я даже вылез из своего подвала, чтоб посмотреть на это".
Старик почесался, понюхал воздух и продолжал...
"Да, уж очень люблю смотреть как падает снег, хотя на такую погоду очень болят лапы, а от белого цвета всегда слезятся глаза, но все равно приятно. Люблю подремать , повспоминать вот так, под шорох снежинок. Правда стал плохо слышать и уже не слышу их шороха, но я знаю - они тихонько шелестят, как будто шепчутся. Собственно, я и сам уже не знаю кто я, с трудом вспоминается та, прежняя, доподвальная жизнь. Мысли путаются, разве что вот так, когда идет снег, мне что-то мерещится. Вот и сейчас я вижу кого-то. Ба! Да это же Набоков! Вы удивлены? Я часто вижу всех их. Недавно видел Шекспира, высокого и тощего старикашку с большим крючковатым носом. Нет, не мог он "Гамлета" написать, слишком хищный у него профиль. А кроме того, он был пьян. Ну разве мог, скажите мне, Шекспир напиться "в стельку"? Нет, должно быть я обознался...а впрочем он дал мне кусок колбасы - добрый и умный человек."
Пес вскочил, прищурился и посмотрел внимательно, чуть наклонив голову - только старые дворняги так умеют. Через минуту успокоился и лег на место. Видно все уже путалось в его голове. Казалось он спит, но сон старых собак не глубок, наполовину он - явь.
"Да нет, это не Набоков, это маленький Лужин стоит на сырой, облепленной листьями и улитками платформе. Родинка у него на щеке дрожит. Не плачь , мой мальчик. Хозяйкино пальто пахнет корицей. Не волнуйтесь, мамаша, ваш поезд не опоздает, ведь это международный вокзал".
Старик в своем беспокойном сне видит перрон с фонарями и плакатами и стоящих на нем замерзших и растрепанных людей , вялых, как тряпичные куклы на витрине. В далеке (вывернутая бесконечность железной дороги) показалась плоская физиономия поезда , все более отчетливая и видны уже ее желтые глаза. Хозяйка дышит все сильнее , зачем-то в тысячный раз проверяя билеты,
деньги, сумки...теребит застежки худенькой рукой. Постукивают об асфальт ее тоненькие каблучки. А маленький Лужин выковыривает из-под ногтя комок грязи - остаток последнего лета в этой стране - и долго возится с ним, гоняя его пальцами. Родинка особенно выделяется на побледневшем лице. Пес смотрит в тоскливые глаза хозяина."Ну что ж, если так надо, значит так надо."
Они гладят его в последний раз и исчезают в дверях вагона с надписью "Москва-Берлин" . А дальше ноги, ноги и все чужие и грубые , и нужно выбираться, а не то отдавят хвост.
"Ну и пусть, ведь мне так грустно... Грустно и холодно. Куда я? Может быть в метро? Там теплые решетки и долго горят лампочки."
Он тявкнул и очнулся, глядя как удаляется мнимый Набоков, тревожа свежий снег своими замшевыми ботинками, и вот уже не видно в этой перламутровой глади его прямого силуэта в сером пальто. А был ли он?
"Да, а нос все-таки пощипывает, хоть и тепло. И лапы занемели. Однажды какой-то идиот ударил меня по задним лапам за то, что я лизнул его сумку. Или это от того, что сплю на кирпичах? Да, наверное, от этого. Вон какая-то черная малютка резвится и все ей нипочем. Вот такая же была моя первая любовь. Рассказать вам? Это конечно не в привычках приличного мужчины - распространяться о такого рода делах, ну да
ладно. Кажется, это моя последняя зима, а поэтому можно и проболтаться.Она жила у Пастернака. Я хорошо помню этого человека - широкие скулы и большой рот. Только тот всегда был в очках. Наверное, он много пишет, а это в наше время не легко. Пусть в очках, все равно за толстыми линзами он прятал добрый и веселый взгляд. Ну так вот. А моя радость! Вся в черных кудряшках, стройная и быстрая, как стрела. А глаза у нее были , как у птицы Феникс - большие, темные, с длинными ресницами. Она была моей тайной женой. Может бегают сейчас где-нибудь наши детки, только не дай им Бог стать бездомными уличными псами. А ее звали Ло, мою пуделину. Тогда так же, как сейчас шел снег, и мы резвились, как дети. И кто знает, может сейчас мы лежали бы вместе, нос к носу, тихо и счастливо и смотрели бы , как падает снег, если бы не тот, с бритым затылком. Может это был тот самый, который ударил меня по задним лапам за то, что я лизнул его сумку или какой-то другой - все они одинаковые толстые и злые болваны, только он был на машине, огромном железном чудовище. И вот это чудовище за рулем чудовища...О! Он переехал мою радость, мою красавицу, мою Ло! Да, он переехал ее, переехал, и она лежала в снегу, едва трепыхая ноздрями, и мы плакали с Пастернаком, плакали ей-Богу над ее умирающим тельцем.
Поэтому мне всегда немного грустно, когда идет снег. Как там тебе на небесах, Ло? А вообще-то страшно оказаться в городе совсем одному. Сейчас я уже совсем дряхлый, а раньше бегал, бывало ... А сейчас уж что? Разве что когда кусок подобрать. А знаете что страшнее всего? Заблудиться. Потеряться среди стеклянных зданий с ужасно больно бьющими швейцарами, среди грохочущих трамваев с рекламой собачьего питания на сотрясающихся боках, среди лавок ,из которых так вкусно пахнет колбасой, и где так сильно бьют веником, среди старых, чужих, ужасающе, устрашающе, безнадежно чужих дворов с такими же ,как я , но чужими, которые ходят стаями и если увидят незнакомого, то тогда уже...
Я однажды заблудился, и мне было невесело. У меня теперь разорвано правое ухо. Не помню, как я добрался до этого подвала, но больше уж из него не выхожу. Я не знаю кто я и сколько лет прошло с тех пор. Кажется , что все они слились в один бесконечный неудачный день, и каждое утро , просыпаясь в этом подвале, я думаю, а есть ли
там, сверху, еще жизнь или она уехала так же необратимо и равнодушно, как тот поезд с надписью" Москва- Берлин"? Но я не выхожу смотреть, слушаю как топают и ругаются соседи над головой. Если все еще ругаются , значит все нормально, все как всегда. Выхожу лишь изредка, чтоб подобрать какой-нибудь еды, или когда идет снег, потому, что когда идет снег очень приятно подумать, помечтать.А знаете, ведь у меня была мечта, собственно, почему была? Она и сейчас есть, но уж так только, для смеха. А раньше все вот жил и думал, что завтра вот так и будет. Падают, падают белые крошки, все так призрачно, что не знаешь сон это или в самом деле. Конечно, хотелось бы, чтоб в самом деле. Хотя бы сегодня. Я лежу на теплой, чистой кровати, на самой настоящей кровати, и покрывало чтоб в горошек, а в комнате светло, как в раю. Но в самом деле это не рай, это такое светлое-светлое утро, как в деревне, когда старушки угнали уже в стадо своих коров и возвращаются назад по мостику через речушку, мимо дикой яблони по своим светленьким избам... И чтоб хозяйка на пианино играла. Я очень музыку люблю. Стыдно признаться, но я даже плачу, когда музыку слышу. Такую, как раньше, на пианино. Я такую давно слышал, когда однажды летним вечером пробегал мимо окон Моцарта - это точно был он, светила луна и я хорошо видел его маленькие плечи, кудрявые волосы и подвижные брови. Он играл " Собачий вальс", и его пальцы порхали по клавишам , как бабочки порхают над озером. Сначала чуть-чуть спускаются, легко и свободно, едва не замочив брюшка, а потом вдруг взлетают ввысь, танцуя. Я тогда слушал его и плакал. С тех пор я очень люблю музыку. Ну так вот, хочу, чтоб хозяйка, сидя смирно и прямо за черным пианино, в зеленом шелковом платье, играла бы мне "Собачий вальс". На улице идет снег, вот как сейчас. Я вытягиваю морду и гляжу в большое окно, а там, купаясь в снегу, резвится моя Ло с малышами. Я вскакиваю с кровати и лечу к ней по снежному, чистому воздуху. Я лечу к ней, лечу...
И романтическому псу, прожившему свои лучшие годы у какого-то писателя, так ни когда и не узнающего, какой умный и рассудительный пес у него был, казалось, что он взлетел в снежное небо, туда, к своей Ло и самому настоящему Шекспиру, а может быть Вергилию и, пролетая над старым разваленным домом, старик почти по человечески усмехнулся, видя как во всем этом мире так и остался лежать незамеченным бурый, облезлый комок с поджатыми лапами.